Сказ. Космическое приключение Царицы
Конечно, спросите вы, какие приключения могут быть у Царицы? А я вам отвечу – Царица тоже человек и ничего человеческое ей не чуждо. А как насчет космоса? Разве Царицы в Космос летают? Об это вы узнаете позже, недоверчивый и ироничный читатель, следуя по волнам нашего повествования. Отложите весла, посмотрите в облака и прислушайтесь…
Наша Царица, не так давно царствующая над городком БаранцЫ, Виолетта Фроловна, у местного населения носила милое прозвище – Хлорка. Юмор и позитив, как вы знаете, всегда были спасательным кругом для простонародья, которых Царица тоже не обошла милым прозвищем – мои холопы. Царица разбогатела не так давно, путем выгодных каких-то вложений на бирже и криптовалюте, завела себе птицефабрику и фабрику по пошиву обуви – естественно, все местное население городка БаранцЫ и население прилегающих сел кормилось у нее.
Хлорка, как мы дальше будет называть ее (все-таки простонародные прозвища имеют свое очарование), обладала только одной, с точки зрения местных, совсем нехорошей привычкой – любила кутить и любила мужчин, да еще обязательно то ли чужих женихов, то ли мужей. Женщины-баранчИхи поначалу начали роптать, взывать к суду и справедливости, но Хлорка давала такие денежные откупа, что женское население, скрипя сердце, замолчало, а кто-то даже из особо безпринципных бабенок, своих мужей прихорашивали, мыли душистым мылом и выводили на прогулку-променад в часы, когда кортеж их Царицы проезжал с инспекцией по улицам городка.
Мужчины-баранцы поначалу кто трусил, кто в бега подавался – но, в других городах хрен редьки был не слаще, и они уже без супротиву участвовали в кутежах Властительницы Региона своего. Виолетта Фроловна была региональной царицей, как вы уже догадались. Не столичной.
Как-то решила она замахнуться на столичный регион, но быстро вернулась в родные места, зря только растратив чемодан денег. Население городка БаранцЫ было вздохнули с облегчением, понадеявшись на то, что Хлорка репейником прорастет среди верхов. И даже уже строили планы на счастливую семейную жизнь и безоблачное человеческое существование. Но Хлорка, хмуро сидя в глубинах своего лимузина черного с золотыми крылышками, с ревом и визгом промчалась по единственной асфальтированной улице своего кормилища, вспугнув несколько воркующих парочек со скамеек. Водитель ее, надо сказать, быть лихач и живодер тот еще. Живоглот – его называли местные, потому что ездил на своей машине без глушителя, разрывая уши и души населения.
Свернув на разбитую боковую улочку, лимузин разогнал кур, и вдруг Хлорка приказала Живоглоту затормозить. Весело, с посохом, самым невообразимым волшебным образом перелетая ямы и колдобины, по дороге шел ее новый Обувщик. Имени его она, конечно, не помнила, да и не утрудилась запомнить, потому что, читая его личное дело, она узнала, что он холост, потому ее не заинтересовал совсем. Но, по рекомендациям, был великолепный мастер своего обувного дела.
Живодер по-вороньи посигналил, и Обувщик удивленно оглянулся. Увидев автокарету Царицы, снял бейсболку и склонил голову. Таковы правила установила Хлорка. В других городах, по слухам, еще и ручку заставляли целовать, а то и плечико подобострастно.
Царица опустила стекло дверцы и поманила пальцем Обувщика. Тот подошел.
- А скажи-ка, как тебя, холоп… -
- Матвей, - не поднимая головы, сказал Обувщик.
- Матвей, да. Скажи мне, как это ты все ямы и колдобины проходишь, ни разу не споткнувшись?
Хлорка была на удивление жадная и завистливая, к тому же даже будучи в ясном уме и трезвой памяти умудрялась спотыкаться даже на мягких коврах.
Матвей поднял голову и проговорил:
- Так, матушка-кормилица наша, обувь у меня такая, заговоренная. От отца-деда заговор этот храню, добрым людям на радость да на благо, чтобы ножки не сбивали да с дороги верной не сворачивали.
- А почему я об этом ничего не знаю? – надула силиконовые рыбьи губы Царица. Потом приказала Живодеру выйти из машины, оставить их одних.
- Ты вот что, Матвей. Я не накажу тебя за то что, Царицу в неведении столько времени держишь, и что я о чудесах в своем царстве-Баранстве последняя узнаю. Сделай мне такую пару туфель.
- Да зачем же тебе, матушка-благодетельница, такие туфли, если ты в автокаретах только разьезжаешь? – изумился Обувщик. – Они нужны для тех, кто по земле ходит. Твоим ножкам они только вред принесут
- Не учи меня, холоп, делай что говорю. Чтоб к завтрему принес мне пару туфель таких, иначе уволю и без всяких рекомендаций лестных. Понял меня?
Матвей опять склонил голову, ибо знал, что без лестных рекомендаций его нигде на работу не возьмут Вздохнул и сказал:
- Как знаете, Виолетта Фроловна. Но я вас предупредил…
»»»
Утром следующего дня постучал Обувщик в ворота Дворца Хлорки – в руках его была коробка с волшебной парой туфель. А Хлорка, надо сказать, всю ночь от нетерпения крутилась на перинах, уснуть не могла. Все представляла, как теперь она такой диковинкой цариц столичных удЕлает и потесниться их заставит.
Как только Глашка-горничная доложила о приходе Обувщика, та вскочила, халатик шелковый с драконами надела, кое-как причесалась – что перед холопами фасон держать! – и быстро побежала вниз, раза три поскользнувшись на ступеньках и раза два споткнувшись на поворотах. Услужливая Глашка ее поддерживала и сочувственно качала головой, мол, что ж это вы, царица-сударушка, так о себе не беспокоитесь, спешите, не ровен час, на кого вы нас оставите…
Хлорка отпихнула зло Глашку – фу, дура, что несешь, переживу всех вас, холопов… Глашка-наушница не обиделась – хозяйка ей хорошо платила, ценила, а разные нехорошие словечки можно и мимо уха пропустить. Кроме того, что она служила горничной, у нее была и другая страсть, за которую Хлорка ее и привечала – собирать сплетни и приносить ей их поутру. Она любила ходить по разным увеселительным Баранцевым заведениям, садилась в укромном уголке, наблюдала, слушала… Часто, когда Хлорка ехала в Столицу, она брала с собой и Глашку, чтобы та по коридорам да прихожим, как веник, прохаживалась, и весь сор столичный ей выдавала.
Теперь Хозяйке было не до сплетен, она ее оттолкнула и побежала дальше вниз мимо картин с кутежами Царицыми в стиле римских оргий времени загнивания той империи, мимо гипсовых скульптур ( на мрамор и бронзу жалела денег). Только разок быстро скосила глаза на позолоченный бюст Яшки-Варвара, и сердце ее привычно дернулось, но уже не сильно. Ах, Яшка, разломил, разорвал на части сердце Хлорки! Влюбилась она, Царица, влюбилась в этого красавчика, и – пропала в его карих без дна глазах, запуталась, потерялась в его черных как смоль кудрях длинных. Обхаживала его, кормила винами дорогими, кормила яствами разными заморскими, янтарями да самоцветами местных рудников осыпала ( и тут на бриллианты пожадничала!). Сдалась таки крепость Яшки, да только в слезы и ввела Хлорку – не любил он женщин, не по этой части был. Царица горько рыдала, но потом, стоя на коленях, умоляла жить у нее, хоть вечность, а она на него любоваться будет! Вандал равнодушно смотрел на нее, потом согласился, назначив плату помесячную. А через год пропал, словно растворился, с деньгами и подсвечником серебрянным. Отчего очень расстроилась Глашка, так как ожидала, что Царица подарит ей этот подсвечник на свадьбу.
Пробежав мимо застывшего в вечности Яшки-Варвара, еще раз споткнувшись, Царица остолбенела – Обувщик стоял, посвистывая, а пара туфелек крутились перед его носом в воздухе. Что за чудо чудное? Хлорка остановилась в нерешительности на последней ступеньке – и страшно и хочется. Вот ведь какие чудеса в ее царстве творятся, а она о том ни сном ни духом. Накажу, накажу, - зло посмотрела она на свою компаньйонку-секретаршу родом с немецких земель Карлу Бруновну, которую простой люд ласково называл Карлой Куровной, зная, что именно она ходила по домам, заглядывала в окна и высматривала красивых парней и мужчин для царицыных кутежей. У Куровны глаза были черны, зорки, ходила с блокнотом и с охранником Верзилой, Верзила оставался у дверей сторожить, чтобы избранник не задумал убежать ночью. Правда, однажды, Карла Куровна наскочила в темноте то ли на фонарь, то ли дерево неучтенное, но глаза ее зоркие потеряли остроту зрения, а вокруг глаз, как очки кобры, долго сияли темно-фиолетовые синяки. Царица сначала посмеялась, узнав про такое приключение с компаньонкой, а затем созвала всех баранцев на главную площадь города - Голгофу, где она обычнао объявляла о повышении цен, налогов и прочее. Вобщем, казнила. Что скажешь, Царица… В этот раз она тоже устроила публичную казнь своим холопам – объявила о введении сиестного времени, за нарушение которого будет собираться штраф, который пойдет на заграничное лечение глаз Карлы Бруновны, поскольку с этого времени зрение стало уже не то. Зачем сиестное время – то есть отдых в разгар рабочего дня, когда ты должен быть стоять или сидеть, в любой позе или позиции, не шелохнувшись час – никто не понял. Народ переглядывался, похихикал в ладошки, глядя на Карлу с блокнотом, что ж казнь и такую можно вытерпеть, а авось да кабы свое дело сделают. Глуп был народ, по меркам Царицы Хлорки. Карла Куровна скоро вернулась с заморских лечебниц, зрение вернулось, но глаза, то один, то второй, теперь весело подмигивали не переставая.
И вот, Царица посмотрела вопросительно на Карлу Куровну, та недовольно показала головой, предостерегая от контакта с технически необьяснимым явлением, но при этом два раза подмигнула хозяйке. Та приняла это как сигнал к действию и подошла поближе к Обувщику.
- Ну-ка, холоп, дай их мне, – и протянула властно руку.
- Так сами и возьмите, они ваши, - и отступил в сторону. Туфли продолжали висеть в воздухе. Простоваты, не понравилась Хлорке, но ничего, - прикажу потом приукрасить своего француза-стилиста Жано, в народе прозванном Жорой-опохмелом, потому что пить местное забористое вино за много лет так и не научился – каждое утро каждой субботы находился местным пастухом в стоге сена и на спине коровы доставлялся под ворота Дворца Царицы. – Слезай, француз, и не сидится тебе в парижах, все на чужое гнездование тянет… Да, это тебе не Жиль ву пле, и не лямур с абажуром и муленружем, это самое что ни на есть живое, настоящее. Француз вздыхал и шел, переплетаясь ногами в свою комнату с парфюмами нездешними да журналами непотребными.
Вот Царица решилась и схватила туфельки, быстро одела на ножки свои, мытые во французских одеколонах да египетских амброзиях. И туфельки ее понесли – вверх по мраморной лестнице с персидскими коврами, затем на чердак по деревянной с паутиной, затем по веревочной на трубу на крыше – и ни разу царица нигде не стукнулась, не споткнулась. Ох, и весело было Хлорке. Куда ни захочет, а туфельки ее туда и несут. И не запыхалась ни разу – ну точно волшебные.
Вниз посмотрела, а там Обувщик, выбежав на улицу, голову подняв, чего-то руками машет и ей кричит, в сторону башенных часов на Голгофе указывает. Мол, нельзя выше их подниматься, унесет. Но Царица не слышит, поднимается все выше и выше, уже и над башенными часами пролетела, и к облакам поднялась и скрылась в небе, превратившись в малюсенькую точку размером с муху.
Карла Бруновна, подмигивая поочередно то одним, то другим глазом, поджав тонкие губы и приложив руку козырьком ко лбу, молча наблюдала за полетом Хозяйки и думала о том, как странны эти люди, эта страна. Ей как-то попалась прелюбопытная книжечка про «сны Веры Павловны», любительнице сладких сливок и мягких диванов. И была эта барышня всем довольна в своей жизни, и швейной мастерской прибыльной, и пикниками на природе, кроме одного – муж ее, который не жалел на нее денег, почему-то не хотел заниматься еще и ее бухгалтерией. А потому, эта любительница социальных утопий, нашла себе другого, который и свое дело имел, и еще и ее себе на спину взвалил, будучи от того, по мнению автора, счастливым необыкновенно.
Француз лихорадочно собирал вещи в своей комнате, но потом почему-то передумал и задумчиво посмотрел окно – там, вдали, виднелись вольготные равнины, на которых, словно бараны в задумчивости вдоль голубой ленты реки стояли пахучие пьянящие стога сена. И в памяти всплыли Матрены, Парашки, Глашки отзывчивые и бесхитростные девицы, дарящие ласку за красивые непонятные слова. На полу валялись нераспечатанные письма с французским штемпелем, где жена Жано, он это знал, то угрозами то ласковыми словами умоляла вернуться домой из этой варварской страны с варварскими обычаями и нравами, которая так обидела когда-то их славного императора Наполеона. Ах, не понять ей, жене, ни этих людей, ни этих стогов и этих равнин, где люди одновременно верят и в бога и в домового с русалками, где даже Царица Хлорка, забывшись на миг, майскими вечерами, стоя у распахнутого окна в цветущий сад с сиренью, черемухой и жасмином, заслушивалась трелью соловья и о чем-то напевала тихо, а утром, надев простенькое платьице и платок белый мелкими шажочками шла в церковь, которая стояла у нее во дворе и истово клала поклоны перед образами. И еще менее понятно будет его жене, почему Хлорка с криками выгнала его прочь из комнаты, когда он предложил разукрасить эту старую церковь фривольными и веселыми картинками поверх этих строгих ликов, от которых его, Жано, всегда бросало в дрожь. А жители городка Баранцы, прознав про это, полюбили свою Хлорку. Что было вдвойне непонятно французу, как в этом народе одновременно уживаются любовь и ненависть, и как эти люди выносят смертный приговор преступникам, затем начинают жалеть и плакать, отпуская на все четыре стороны. Этот варварский, странный народ как будто живет между небом и землей, между раем и адом, страдая и радуясь, возносясь и падая в бездну. И выходят из бездны молодыми да красивыми, словно из сказочных котлов с молоком да живой водой.
Глашка же, прижавшись к плечу Живоглота, жевала печенье, и не думала ни о чем. Ей не было о чем волноваться, потому что наушники-сплетники имели высокий спрос на рынке цариц – без места она не останется. Только Живоглот недовольно жевал губами, потому что знал, что без Царициной защиты местные парни с огромные кулаками его побьют, и хорошо если только кулаками. И знал он это также хорошо, как и то, что ночью на небе появятся звезды. Потому глаза его бегали затравленно вокруг, ища место в заборе для побега.
Народ, выбежав на улицу, с надеждой смотрел в чистое небо, которое таким волшебным образом избавило их от Царицы-Хлорки. Малые дети бегали шумными стайками и запускали бумажных змей, радуясь просто новому дню, солнцу и теплой пыли на дороге.
Вдруг во дворе Дворца раздался взрыв, грохот – это взорвалась машина Живоглота, которая без глушителя, то ли от перегрева, то ли от ненадобности, хотя Обувщик точно видел, что ступенька деревянной лестницы сорвались вниз и ударилась о крышу чертового авто– Царицу Хлорку назад уже никто здесь не ждал.
Через много лет Виолетту Фроловну обнаружили космонавты, она, находясь в открытом космосе, стучала в иллюминаторы, взлохмаченная и в шелковом халате с драконами, протягивала им пару простеньких туфель. Но им казалось, что это солнечные пылевые галлюцинации, и летели дальше, вздрагивая плечами : И чего только не привидится, когда пролетаешь над Диканькой.
А Обувщик Матвей, выйдя за ворота Дворца, изрек: - Эх, народ, народ, верить надо в волшебство, а не в утопии, - и направился на обувную фабрику, потому что ответственный человек и работа не ждет.
2026г.