Кофейный сервиз
грустные сказки
В давние–давние, дивно давние времена на краю одного города была сказочная фабрика. На фабрике изготовлялись разнообразно затейливейшие керамические изделия: и печная плитка, и кухонная утварь, и китайские куколки с забавно шатающимися китайскими же головами. Эти керамические плитки, утварь и даже китайские куколки в ярко разрисованных, блестящих накидках славились далеко за пределами того города. Их охотно покупали не только любители восточной экзотики, но и вообще всякие зажиточно добропоряднейшие господа, желающие показать соседям и знакомым высшую меру своей деликатно неповторимейшей начитанности и основательной образованности.
На этой–то фабрике по заказу одного очень богатого и безусловно образованного господина был изготовлен кофейный сервиз. Сервиз был изготовлен из звонкого, ослепительно белого фарфора. Мастера, корпевшие над прелесть сколь привлекательной и чудесно очаровательнейшей вещицей, состоявшей ровно из пятнадцати предметов, между собою так и прозвали этот сервиз – семья.
Во главе семьи красовался великолепно разрисованный, изящно сложенный кофейник с высоко и гордо поднятым узеньким носом. Края его горлышка, носика, крышечка и ручка были настолько искусно и мастерски разрисованы ажурной сетью золотого украшения, что кофейник въявь представал пред вами довольно зрелым, статным кавалером в облачении чудно белоснежного генеральского мундира. Золотая нить вышивки на красном фоне обшлагов и воротника, а также невероятно сколь прекрасные аксельбанты на груди этого видного мужчины затейливо блистали богатством антуража и значимости. Впрочем, отец семейства, как и полагается таковым отцам, наделённым бременем генеральского чина, был строгим и суровым отцом. Всё семейство безусловно побаивалось его непредсказуемо грозного вида и взгляда.
Женой этого генерала была деликатная, милая и по–особенному хорошо сложённая сахарница. Утончённое благородство её высокого положения подчёркивалось ещё тем, что она была матерью шести дочерей гимназисток (маленьких, очаровательно оздобленных ажурными завитушками кофейных чашечек) и шести генеральских сыновей (круглощёких и бахвалистых мальчуганов–блюдечек), а также тем, что по большим праздникам щедрой рукой поварихи в неё засыпали пряно пахнущий ванильный сахар.
Ещё в семействе прижился толстобрюхий дядюшка молочник; утверждалось, что он приходится двоюродным братом госпожи сахарницы, впрочем, документального подтверждения этого родства так никто и не видал. У молочника было настолько большое брюхо, что все сестрицы-гимназистки без труда помещались внутри его чрева. Тогда-то, мягко гундося, молочник рассказывал уютно хихикающим сестрицам хитроумно сложенные сказки и побасёнки фарфорового королевства.
Разумеется, условием семейной любви, а наша архаичная фамилия отнюдь не являла собою пример иных из теперешних семейств, где сухое чванство благополучия и успеха стекленит сердца и умерщвляет доброжеланье близкородственного единения, итак, одним из условий семейной любви есть совместный досуг, общность интереса, а также диалог – вольный и свободный о вещах самых разнообразных и стоящих, возможно, едва ли и близко к словам: семейный круг, любовь и счастье.
Надо, впрочем, признаться, что именно этого–то в ослепительно белом фарфоровом семействе было чуть ли не с переизбытком. Сервиз попал в дом, в котором чуть ли не ежедневно происходили кофейные церемонии, на которые сходились не только обитатели дома, но часто и вовсе незнакомые люди, гости радушно гостеприимных хозяев. Тогда–то за чашечкой–другой горячего кофе велись говорливо весёлые, легковерно взбалмошные, или же, напротив – деловито расчётливые, неторопливые, а иногда и просто горестно печальные, сердечно потаённейшие беседы. И кто, как не чашечки в руках собеседующих, кто, как не блюдечки под этими чашечками, кто, как не строгий кофейник в белоснежном великолепии генеральского мундира с пышным антуражем золотых аксельбантов на высокой груди, кто, как не миловидная сахарница, по–домашнему приятно и значимо пахнущая изыском ванильно утончённого аромата, кто, как не предобрейший и толстобрюхо неуклюжейший дядюшка молочник могли отчётливо и подробно подслушивать малейшие нюансы этих закофейных собеседований.
Поздно ввечеру, после обязательной процедуры омовения и высушивания белоснежными льняными полотенцами, фарфоровое семейство помещалось на самую видную полку гостинного дубового серванта.
Вообще, семья гордилась этим местом и этой самой видной, сразу бросающейся в глаза, хорошо освещённой полкой. Иногда, признаемся, к их величайшему неудовольствию, на полку забегал невесть откуда появляющийся крохотный паучок, но полка постоянно протиралась и проветривалась, так что и намёка на паутину не было на этой славной, благословенной самим Господом Богом широкой дубовой полочке.
Кофейник располагался по центру, по правую его руку – достопочтенная супруга, вокруг - их мило оздобленные ажурными завитушками дети, и скромно в углу, добродушно посапывая да покряхтывая – толстобрюхий знаток удивительно неподражайнейших и хитроумно запутаннейших рассказов и сказок – дядюшка молочник. Хотя, одна из дочерей генерала, одна из чашечек – гимназисток с прелесть сколь очаровательными завитушечками по краям фарфорового совершенства, была чуть–чуть кривовата на один бок. Этот изъян был почти не заметен, и тем не менее эта чашечка из–за своего едва приметного увечья всегда была выставляема прислугой в самое укромное, скрытое от случайных взглядов место на полке. Всё семейство генерала во всеуслышанье, постоянно и показательно, показывая высшую меру своего гуманного добросердечья, жалело "несчастную бедняжечку", хотя каждый внутри себя был рад, что "кроха" не стоит впереди него и не загораживает обзор его личной, неподражаемо привлекательнейшей фарфоровой красоты.
Итак, после этой обязательной процедуры омовения, семейство помещалось на самую видную полку дубового серванта. Тут–то оживлённые и разгорячённые процедурой кофепития члены фарфорового семейного круга начинали беседу: кто слышал случайно обронённое слово мадам в фиолетовом жакете, кто понял пикантно осторожный шёпот усатого брюнета и своенравно вызывающий, насмешливый ответ блондинки в батистовых рукавичках, кто видел необыкновенно крупный перстень на пальце господина справа, кто заметил аккуратно выщипанные усики госпожи слева... И каждый спешил показать важность своей осведомлённости, каждый спешил выказать ловкость провидческого соображения и прозорливой наблюдательности, каждый торопился выставить напоказ, какой он, именно он, молодец и всезнающий свидетель в мельчайших деталях обговариваемого предмета. Обсуждение длилось часами. И только после того счастливо утомлённые, довольные собой члены фарфорового семейства умолкали, забывшись чуткой дрёмой вдохновенной болтовни.
На следующий день происходило то же. И на следующий день следующего дня, и вообще почти каждый день продолжался этот торжественный и приятный обряд кофепития и послетрапезного обсуждения. Так проходили недели, месяцы, а после и многие годы их счастливой жизни. Менялись часы кофейных процедур, менялись хозяева дома, прислуга, обстановка дома, но кофейный сервиз всё так же красовался на отдельной, хорошо освещённой полке гостинного серванта.
Со временем благородная сеть золотого украшения на груди и обшлагах генеральского мундира заметно выцвела, наряды сахарницы утратили свежесть и утончённое благородство новизны, ажурные завитушки крохотных чашечек и полненьких братцев блюдечек пообтёрлись, а кое–где даже что и откололись. Лишь дядюшка молочник по–прежнему сиял добродушною красотою пузато благополучного своего телосложенья.
После случилась неприятная оказия, почти трагический случай – непредсказуемый по горести нечаянного происшествия инцидент: одна из новеньких и неопытных служанок, протирая, неосторожно обронила кривобоконькую чашечку на пол. Чашечка раскололась и в тот же день была вынесена на заросший крапивой мусорник в самом дальнем углу обширнейшей усадьбы. К удивлению кофейного семейства, молоденькая служанка не понесла никакого наказания. Её даже не очень–то и бранили, лишь мягко выговорили, будто за оплошность мелкого недоразумения.
Все были огорчены утратой одной из прелесть сколь очаровательных чашечек, но больше всего все были поражены, насколько низкую, ничего не значащую цену они имели в глазах пользующихся ими людей. И это после стольких лет, стольких десятилетий безупречного служения!
Однако же со временем эти чувства разочарованного прозрения и утраты притупились и, казалось бы, всё вернулось на круги своя. Вновь происходили кофепития, менялись лица, люди, сорта кофе, разговоры, – вновь фарфоровое семейство, теперь уже степенно и важно, с достоименной осведомлённостью сопричастия, со знанием дела обговаривало короткие бакенбарды, дорогие сигары и обновляющиеся наряды пьющих кофейную гущу людей. Вновь потянулись года, десятилетия семейно благополучного пребывания на освещённой полке дубового серванта.
Случались иногда и пренеприятные истории в теперешней их жизни. Кто–либо из них падал, скатывался, разбивался... Семейство прощалось с очередным блюдечком, чашечкой. Очередные блюдечки и чашечки, их разбитые останки были выносимы в крапиву усадебной мусорки. Однако семейство свыклось с неизбежностью житейских утрат. Эти досадные происшествия воспринимались как должное, без первоначального горевания и скорби.
Когда же разбилась добрая, пахнущая ванилью сахарница, сервиз (то что от него осталось) лишился ухоженного места на прекрасно освещённой дубовой полке рассыхающегося серванта и был перемещён в чулан. Тем не менее каждый из оставшегося фарфорового семейства был рад, что ввечеру, возможно, окажется в дряблой руке беззубой старухи служанки, либо мужиковато крикливого кучера с изодранным картузом на немытой голове.
Кофейник, правда, несколько приуныл и опустился – даже в общении с по–прежнему круглобоко добродушным молочником он непростительно просто и чуть ли не пошло держал себя плаксиво разнеженной ровней. Его, когда–то белоснежный генеральский мундир был затёрт и неопрятно замызган, надколото же почерневший носик воздымался вверх уже без прежней гордовитой напыщенности славы и чина.
Прошло ещё некоторое время, наконец и все оставшиеся предметы изрядно поредевшего семейства за ненадобностью и изношенной негодностью устарелого фарфора были вынесены в крапивные заросли отдалённого мусорника.
Тут наше семейство и встретилось! Передать ли восторг и ликование встречи после стольких–то лет расставания? Передать ли своевольную живость расспросов, радостную путаницу ответов, обновлённую вязь прерванных раньше разговоров?
Кофейник будто возродился. По высоко торчащему из мусорной кучи носику вновь был виден прежний зрелый, статный кавалер, наделённый бременем выгодного своего положения и чина. Вновь он выглядел сурово и строго, а на его облезлых, теперь уже старческих щеках заиграл румянец знатности и самодовольной важности. Впрочем, злые языки утверждали, что этот–то румянец вовсе даже и не румянец, но порыжевшая и обмытая весенним дождём потёртость фарфоровой глазури.
Вновь пошли разговоры о прошлых славных временах, о прежних кофепитиях, званых вечерах и торжественных приёмах. Вновь начали вспоминаться некогда свежие анекдоты дня, некогда остроумно находчивейшие шутки, некогда прозорливейшие предположения предвиденья и догадки. Вновь каждый из семьи воображал себя оригинально находчивейшим знатоком всего и вся, вновь всякий из них желал поделиться во всеуслышанье именно своим неповторно ценнейшим соображением знания и силы. Одним словом, довольные собой, местом и временем члены фарфорового семейства вновь зажили счастливой, бесконечно удивительнейшей жизнью вдохновения, слухов и болтовни.
Кривобокая расколотая чашечка, однако, лежала чуть поодаль от всего семейства в углу крапивных зарослей, но это мало кого печалило и на неё уже никто не обращал особого внимания.
Вот и окончена эта сказка. О чём она? Да особо и ни о чём... или, вернее, о многом: о том, что всё скоротечно и преходяще, что всё минутно и забвенно. Так и с этой милой сказкой – мне было весело и занятно коротать над нею время, ей было приятно и полезно произрастать под моим кропотливым присмотром, но прошло и это… Прощай же, сказка, иди своей дорогой, в глушь крапивного безвестия и умолчанья. Прощай же, сказка, пусть каждый идёт своим путём...